И уже на полу, в ожидании взрыва, зачем-то загородив затылок ладонями, которые такие хрупкие, такие ненадежные против бешенных осколков, Танцор заканчивает перебор версий: «Самурайщины начитались» и «А ведь и не жили еще, засранцы!»

И тут же зал наполняется кошмаром. После взрыва, который должен был в этой тесноте оглушить, как минимум трехкратно отраженной ударной волной, но почему-то до конца не оглушил, в сознание врываются истеричные крики, два-три предсмертных стона, грохот опрокидываемых столов и стульев, звон бьющейся посуды.

Танцор не оборачивается. Ему незачем. Он все это уже видел шесть лет назад, когда в Мадриде баски взорвали уличное кафе. Он не хочет больше этого видеть, поскольку такое зрелище не на один день выбивает из колеи. Разорванные животы, вывалившиеся кишки, мозги, словно сливочный крем, обляпавшие лица тех, кому повезло, кто находился метрах в двадцати от взрыва.

Танцор вспомнил, как тогда, когда он тоже лежал, перед его лицом судорожно сгибала и разгибала пальцы чья-то оторванная кисть руки. От этого воспоминания Танцора вырвало.

Да, он сделал все правильно. Лишь из носа текла кровь. Но нигде не зацепило.

Через пять секунд после взрыва он понимает, что пора вставать. Иначе затопчут. И начинает примеряться, где можно опереться рукой, чтобы не распороть ладонь осколком тарелки или ещё чего-нибудь. И не вляпаться в кровь. Или в дерьмо. Да, по мадридскому опыту он знает, что может быть и такой сюрприз.

И неожиданно видит перед собой лопатник. Основательный. Даже респектабельный, если судить по коже и по толщине. И даже запах от него как бы исходит. Нужный запах, правильный.

Рука, существенно опередив мысли, мгновенно хватает вожделенный предмет.

И лишь потом Танцор начинает соображать, что даже в этой заварухе этот поступок ему могут не простить. Если, конечно, кто-нибудь заметил. Более того, заваруха будет считаться отягчающим моментом, и его от чистого сердца шлепнут по законам военного времени как мародера.