Со вторым докладом выступала главврач Центральной больницы доктор Шмидт. В отличие от Полищука, она выступала тяжело и скованно, медленно подбирала выражения, часто обращаясь к газетным вырезкам и цитатам.
После её доклада начались прения. Первым выступила д-р Егорова и без особых мудрствований и литературных оборотов заявила, что она не чувствует себя особенно сильной в микробиологии в их мединституте им читали её только один семестр. Но она полностью доверяет нашей партии и, конечно, будет использовать теорию Лепешинской в своей ежедневной практике. И пошло. Несмотря на молодость Егорова сумела проложить ровное и безопасное направление прений. И все последующие следовали ее путём. Прения ровно катились к благополучному завершению. Д-р Шмидт, сидящая в президиуме, распрямилась и начала улыбаться. И тут случилось неожиданное. Поднял руку д-р Малкин.
- Правильно ли я вас поняла доктор? Вы хотите выступить?
- Совершенно правильно, прошу слова
- Но вы как будто не записывались заранее?
- Нет, но я экспромтом, займу всего три минуты
- Ну хорошо, три минуты, не больше - неохотно согласилась Шмидт.
И д-р Малкин пошёл к трибуне. То что он произнёс в свои три минуты не укладывалось ни в какие рамки разумного поведения. Он подверг сомнению марксистскую концепцию Лепешинской. Он заявил, что насколько он смог познакомиться с описанием теории по специальной литературе, экспериментальный механизм теории слаб и сделанные выводы не соответствуют экспериментальным данным. В комнате повисла мёртвая тишина. Из открытого окна доносилось чирикание птиц. Д-р Шмидт стала белой и вытирала лоб салфеткой.
- Прошу слова! - раздался уверенный голос и к трибуне
пошёл доктор Цацкин блестящий хирург, работавший когда-то в Институте Бурденко, бывший зэк и местная звезда.