И не только потому, что сам "никогда их не видел", но и потому еще, что если бы и увидел, то вряд ли бы все-таки поверил... по врожденному скептицизму. Это подтверждается немедленно на примере. В том же вводном эпизоде - "Клемансо, глядя на революционера с наружностью библейского патриарха" - известного эмигранта Лаврова, колеблется, к какому разряду людей относится Лавров. Что Лавров "не прохвост", Клемансо совершенно ясно. "Не святой ли перед ним" - приходит Клемансо в голову. Клемансо "допускает" эту возможность - ему хорошо известны высокие нравственные качества Лаврова. Но остается в силе и другая возможность, что Лавров просто дурак - возможность для Клемансо гораздо более естественная. Решить окончательно Клемансо так и не может: разница между дураком и святым ему не вполне ясна.

От лица Клемансо явно говорит сам автор. Его взгляд на человечество, настойчиво проводимый им во всех его романах, абсолютно тот же. Характерно, что единственное исключение из "правила", что люди либо прохвосты, либо дураки, либо помесь этих двух особей "большинства людей",- делается Алдановым в "Истоках" для таких же, как Лавров, революционеров - народовольцев.

Делает по тем же мотивам и так же рассуждая, как Клемансо. Что "народовольцы" никак не прохвосты - Алданову вполне ясно. Их нравственный облик - аскетическое презрение ко всему на свете, не исключая неизбежной виселицы, во имя объединяющей их идеи - сближает их в глазах Алданова с христианскими мучениками и вызывает у него неподдельную симпатию - редкое и малознакомое Алданову чувство.

Эпизод Клемансо-Лавров характерен и для всего алдановского мировоззрения. В общих чертах оно сводится к следующему: "Дураками и прохвостами", составляющими "большинство человечества," и в их личной жизни, и в истории, которую они же творят,- двигают почти исключительно жадность, честолюбие и эгоизм. Только одни эти чувства в людях естественны и неподдельны. Все остальные - обман или самообман, сознательное или инстинктивное притворство.