Сходная ситуация, пожалуй, у немцев и французов. Антирассказ и антироман, рожденные школой "вещистов" Алена Роб-Грийе, в качестве экспериментов имеют место, но эпицентр сместился в сторону более глубоких попыток анализа жизни. Слово "новый" вообще опасно своим быстрым дряхлением, и "новый роман" Роб-Грийе безнадежно устарел. Видимо, не случаен успех "Французского завещания" обрусенного француза Андрея Макина. Макин талантливо соединил романтическую, почти детскую русскую повесть про мальчика Алешу -- с манерой "Поисков утраченного времени" Марселя Пруста и любовными похождениями сталинского сокола господина Берия, -- похождения Берии давно опубликованы в виде фальшивых дневников.

В конце ХХ столетия на Западе стали популярны романы в жанре "патографии". Некоторую роль тут сыграл и возобновившийся интерес к Фрейду и Юнгу. Патологическая биография Пикассо как морального монстра, нашумевший документальный роман о Джоне Ленноне и работа Пола Джонсона "Интеллектуалы", в которой Лев Толстой предстает перед читателем эдаким сексуальным маньяком, что называется, берут читателя за горло.

В России имеет место не падение значения романа, но исчезновение, как я ее называю, "стадионной литературы". Разницы между поэтом, выкрикивающим стихи в микрофон перед двадцатитысячной аудиторией, и романом с разовым тиражом три миллиона нет. Эпоха литературы как части пропагандистского аппарата тоталитарного государства кончилась. Прятавшиеся в столах добротно сделанные романы опубликованы. Пора создавать новое, но подъем, связанный с эйфорией бесцензурной и безредакторской печати, привел к суете и падению писательской культуры. Читаешь -- хочется взять карандаш и у авторов, получающих премии, начать вычеркивать лишние фразы и целые страницы.