- Машину, юноша, водите?

Сразу же тем самым выяснив соцпринадлежность гостя: из семьи безмашинной. Не скрыв при этом удовлетворения:

- Моя красавица права получила в восемнадцать...

Встав на колени, красавица стягивала с папаши бурки.

Следующий вопрос был о вторжении в Прагу - уже под нежнейшие телячьи отбивные с моченой брусникой и водку на лимонных корках из хрустального графина, но, невзирая на рижское радушие и свой эмгэушный аппетит, гость вдруг уперся:

- Были и другие варианты!

Нож стукнул об тарелку. Паузу нарушила латышка-мать, она вскочила с возгласом:

- О! Патиссоны!..

А тот глядел волком.

Юрист...

- Так и европейские компартии считают, - сказал я примирительно. - Луи Арагон, к примеру...

В книжном шкафу у них углядел и "Коммунистов", и "Богатые кварталы", но при имени французского соцреалиста, предположительного авторитета, глава семьи оскалил прокуренные зубы:

- А Арагон пусть варежку закроет!

И подтверждая, что я не ослышался, стал делать вульгарные жесты, выбрасывая пальцы и щелкая о свой большой, как это делают запугивая перед сном ребенка тенью волка: пусть закроет! Пусть закроет! Так разошелся, что опрокинул рюмку.

Налитую до краев.

Руки у него дрожали, когда наливал по-новой.

* * *

После ужина мы вышли. За оградами среди сосен белели заснеженные крыши темных вилл. Не без гордости она сказала:

- В буржуазной Риге это был квартал посольств.

Я подскользнулся.

Все, что таяло, обледенело к ночи. Подхватывая меня на поворотах, она выговаривала за отца, у которого сердце и напряженная работа. Я же, чувствуя, что теряю даже не столько ее, сколько очередную свою иллюзию, с нарастающим пылом выступал за социализм с человечес-ким лицом, а там уже и просто за одно лицо - пусть без. Да! Без социализма.