Нет, ты оцени: ему не подают руки, над ним сжалились из презрения -так он надевает погоны, на которые морального права не имеет, возвращается на корабль, который обокрал, и приглашает офицеров других кораблей вместе с ним изменить присяге!

-- М-да? Гм. Прямо Марат. Многие шли в революцию от обиды, наломав дров и претерпев унижения от своих, -- обобщил Ольховский. -- Красные мстители...

-- Во-во -- и все это под сенью красного флага. Сидит на своей лайбе без хода и орудий, флаг спустить отказывается, явиться под арест отказывается, впустить на борт арестные караулы отказывается. На абордаж его с крючьями брать?! Дали холостой, потом вложили в надстройку фугас, подожгли ремонтное барахло, и судовой революционный комитет мигом постановил сдаться.

Я не говорю о совести. Я не говорю о чести. Но хоть чайная ложка мозгов там была?.. Сплошное помрачение -- и никакого соображения и характера. Вот вам восстание на Черноморском флоте. Бред... Ты меня понял, командир?

-- Я тебя понял, старпом. Откуда байка?

-- А потому что надо запретить курсантам военно-морских училищ пользоваться Центральной библиотекой Военно-морского флота. И уж во всяком случае не давать им ничего из архивов.

Ольховский посмотрел на часы: день был вполне пустой, а до конца его еще далеко. Он откинулся в кресле.

-- Помрачений нам не надо, -- решил он. -- По уму все это делалось так: кончать ремонт, ставить артиллерию, собирать и греть машины, загружать погреба, бункероваться, дожидаться выхода в полигон на ходовые испытания и стрельбы -- а вот там ночью рвать полным ходом через проливы в Средиземку и уже решать: сходить всем в нейтральном порту -- или гнать вокруг Европы в Неву и всаживать своим главным калибром в Зимний.

-- Кронштадт не пройдешь. Тебя бы форты утопили, не говоря о минной дивизии.

-- Так. А если я уже в Неве? Вот здесь?

-- Что тебе толку в Неве, если столица уехала в Москву.