Мне досталось по счёту Шестнадцатое Наслаждение эмира, оно было из Франкской земли — (ты мог осудить его недостатки и воспевать его достоинства). Главная погрешность, друг мой, в войне — это полагаться на примирившегося неприятеля, — поэтому я два года не притрагивался к Шестнадцатому Наслаждению эмира, но «женщина, как бумага, — подумал я однажды, — белое поле: кто его посеет, тот его и разумеет». Так на мгновенье подумал я… а теперь она говорит мне, когда я предлагаю ей вернуться в её страну: «Я не верю, что существуют железные дороги и по ним можно ехать во Франкскую страну. Ваши мужчины приходят ко мне такие голодные, будто женщины вашей страны вымерли. Если все вы так голодны и так не устроили своё хозяйство, — мне и пятидесяти вёрст не проехать по вашей стране».

Меня зовут, друг мой, Сеид-Раджаб, я занят до того, что мне некогда брить голову, и где мне убеждать женщину, я говорю ей: «Придёт европеец, и ты поверишь ему, если не хочешь верить путникам Азии». И вот ты, инструктор, молодой и быстрый, как текинский конь, ты — европеец, ты убедил ли её возвратиться во Франкскую страну — и не позорить моего дома своим пребыванием?"

IV

— Да, — сказал инструктор уверенно: — она едет со мной. Её убедила моя европейская логика.

И ковёр вновь скрыл его спину. Он вскоре заснул и, проснувшись, обрадовался бодрящему самовару и доброму хозяину, непонятно стыдившемуся своей жены, и Ершов сказал так: "Мне радостно видеть в пустыне рост и ширь классового смысла", и добавил также, чтоб хозяин оседлал ему текинского коня, на котором до ближайшего посёлка поедет с инструктором европеянка. И женщина взглянула на него весело, а хозяин побледнел, но твёрдо приказал оседлать лошадь и приказал к седлу её коня приарканить любимую её подушку, захваченную из гарема, всю умасленную запахами её радостей.

— Вам необходимо проститься, — сказал инструктор: — я беру твоего коня и буду ждать женщину у въезда в кишлак.