-- Ну, Фрид, будем давать показания?

-- Я вам все рассказал.

-- Колись, Фрид, колись. Вынимай камень из-за пазухи.

-- 26 -

-- Все, что было, вы уже знаете.

-- Ну, подумай еще, подумай... Знаешь, что сказал великий гуманист?

-- Знаю. "Если враг не сдается, его уничтожают"... Но я-то не враг.

-- Ничего, мы из тебя сделаем антисоветчика!

-- Конечно. Это как помидор: сорвали зеленый, в темном месте дозревает.

-- Поменьше умничай. Кто кого сгребет, тот того и у-у... Знаешь, как там дальше?

Я знал. Отвечал без радости:

-- Ну вы, вы меня сгребли.

-- А следовательно?! -- веселился Макаров. -- Колись, Фрид! (Или для разнообразия: "телись, Фрид") Мы не таких ломали!

И так далее, до бесконечности -- вернее, до утра. Он еще успевал почитать газету, поговорить с женой по телефону -- вполголоса и в основном междометиями, выпить свой несладкий чай. А под конец, глянув на часы, отпускал меня:

-- Иди пока. И думай, думай.

Меня отводили в камеру, я стаскивал сапог -- но до второго дело не доходило; надзиратель объявлял:

-- Подъем!

Это значило, что весь день я должен был сидеть на узкой койке, не прислоняясь спиной к стене и не закрывая глаз. Днем спать не разрешалось, за этим надзиратель следил, то и дело заглядывая в глазок -- "волчок" на тюремном языке. Стоило мне закрыть на секунду глаза, вертухай начинал теребить заслонку волчка:

-- Не спитя! Не спитя!

-- 27 -

Можно было, конечно, гулять по камере, но в одиночке на Малой Лубянке особенно не разгуляешься: узкая келья в подвале или полуподвале, от двери до стены два метра двадцать, расстояние между койкой и боковой стенкой сантиметров пятьдесят. Окна нет вовсе, неярко горит лампочка за решеткой над дверью -- тоже заключенная... На душе погано.