И у подружки, которая водила, оказалось - титьки, а у нее - за ушами, потом еще по спине, а потом до самого низу (вот проведи! - я прямо тут и  л я ж у) и тоже сиськи. "Ну и..." - чуть не вместе сказали обе, а поскольку, когда говорят про это место, всегда хохочут, обе, взвизгнув, закатились, тем более что рядом протанцевали как раз охломон с шалавою. А они и в самом деле расхохотались и хохотали потом, пока танцы не кончились, прыская - умора, Том! - не говори! "Чем отплатить мне вам за вниманье?" - а тебе платили? - не-а! а тебе? - а мне тоже! - чего тоже? "До свиданья, дорогие москвичи..." - а тебе москвичи нравятся? - какая разница! - одна смеется, другая дражнится! - а ты дражнишься, Том? - а то нет! - а я сразу! "Доброй вам ночи, вспоминайте нас!" И танцы кончились.

Было поздно, когда она пришла на Трубную ждать двадцать пятого. Начался ливень, из-за которого еще на танцах было душно и липло платье. Она тут же укрылась в подворотню, а трамвай между тем, прибежав на площадь, сразу укатил, испугавшись захлебнуться. Потом где-то сорвало бурей провод, и больше трамваи на площадь не пришли.

Она стояла в теплой подворотне, через которую мчалась глубокая вода и громыхало. Грома она не боялась, вода до второй ступеньки заколоченного подворотенного парадного, на которой она стояла, не доходила. Потом она на эту ступеньку села и, потому что рано вставать, задремала и увидела сон, что ситцевое платье стало теплым, замохнатилось и ожило, но с нее не слезало, а шевелилось и - мохнатое такое! - прижималось. Потом, не снимаясь с нее, пригласило на танго, потрогало ей спину, потом ниже, и ей сразу захотелось  д а в а т ь, а платье угостило ее мороженым.