Ж2. Любить, блядь! Я уже два часа без дозы, а он - любить!

М2. Любовь творит чудеса.

МЗ. На чем он торчит?

Ж1. На Толстом.

M1 (злорадно). Вот уж дрянь, не приведи вляпаться! Толстой! (Смеется.) Как вспомню - мороз по коже!

М2. Тебе не понравилось, друг?

M1. He понравилось?! (Смеется.) Да как это может понравиться? Толстой! Года три назад мы с дружбаном нарыли немного бабок, ну и в Цюрихе неплохо оттянулись: сначала Селин, Клоссовски, Беккет, потом, как всегда помягче: Флобер, Мопассан, Стендаль. А назавтра я проснулся уже в Женеве. А в Женеве ситуация совсем другая, чем в Цюрихе.

Все понимающе кивают.

M1. В Женеве разнообразия не жди. Иду, стоят негры. К первому подхожу: Кафка, Джойс. Ко второму: Кафка, Джойс. К третьему: Кафка, Джойс, Томас Манн.

Все морщатся.

M1. Как из ломки выходить? Неужели Кафкой? Подхожу к последнему: Кафка, Джойс, Толстой. А что это, спрашиваю? Классная вещь, говорит. Ну, я взял. Сначала - ничего особенного. Вроде Диккенс, или Флобер с Теккереем, потом хорошо, хорошо, совсем как-то хорошо так, сильный кайф такой, широкий, блядь, мощный, но в конце... в конце так хуево! Так хуево! (Морщится.) Мне от Симоны де Бовуар так хуево не было, как от Толстого. В общем, выполз на улицу, взял Кафки. Немного полегчало. Поехал в аэропорт, а в Лондоне - сразу нашего фирменного коктейля - Сервантеса с Хаксли - как врезал! Потом немного Боккаччо, немного Гоголя, - и вышел живым и здоровым!

М2. Друг. Тебе, вероятно, дали фальшак.

Ж1. Настоящий еще хуже.

МЗ. Верно. Хотя Томас Манн - тоже говно порядочное. У меня после него так болела печень.

Ж1. Пополам с Хармсом он неплохо идет.