Леонид Александрович мягко положил руку на ее локоть.

– Люся, не так страстно! Разволнуешься – не будешь спать ночь.

Она сердито сверкнула глазами.

– Господи! Знаешь ли ты хоть какую-нибудь радость, из-за которой не побоялся бы бессонной ночи!

И продолжала говорить. Она горела, глаза светились жарким, как будто собственным светом. Вся она была в полном упоении от встречи с великим умом эллинской древности.

Леонид Александрович думал: да, радости такого размаха, какую сейчас переживает Люся, сам он, может быть, никогда в своей жизни не знавал. Даже самый яркий подъем вдохновения мутнел у него от мысли: "Не одолею, ничего не выйдет!" И удивительно, как из всего вокруг она умеет извлекать радость – из большого и малого. Симфония Бетховена и писк зверюшки в ночном болоте, великий человеческий подвиг и земляника со сливками – ото всего она в восторге обо всем: "Ой, как хорошо!"

Люся продолжала:

– В этой же книжке приведено: "Сенека называл Демокрита "самым тонким из древних". А кто его у нас сейчас знает? Никто. Теперь вот! Самое главное. Слушайте. В чем высшее благо? Важно только одно: "эйтемия". "Ей" по-гречески значит "хорошо", "thymia"-"дух". Переводчик в этой книжке переводит: "хорошее расположение духа". Хорошее расположение духа!.. Человек вкусно пообедал, закурил сигару, прихлебывает кофе – вот хорошее расположение духа. Но как перевести? "Прекраснодушие", "благодушие"… Это все у нас уже с совершенно определившимся значением. Нужно какое-то особенное слово. По-моему, вот какое: "радостнодушие". Слушайте же!

Леонид Александрович обеспокоенно переглядывался с Анной Павловной. Подъем даже для Люси был совершенно необычный, внутреннее пламя как будто сжигало ее. Но останавливать ее было бесполезно – только сердить.