Вдруг мы снова выпустили шасси, но площадки не было видно, и закрылки тоже выпустили - ощущение такое, будто ударили кулаком в живот, торможение и падение, как в лифте; в последнюю минуту у меня нервы не выдержали - я успел только увидеть стреловидные агавы по обе стороны самолета и закрыл лицо руками; вынужденная посадка оказалась слепым ударом, толчком вперед в бессознание.

Наступила тишина.

Нам чертовски повезло - вот все, что я могу сказать; никто не тронулся с места, мы как бы висели, наклонившись вперед, на спасательных поясах.

- Go on, - сказал капитан, - go on [выходите (англ.)].

Никто не шелохнулся.

- Go on!

К счастью, машина не загорелась. Надо было сказать людям, что можно отстегнуться, дверь стояла распахнутой, но трапа, естественно, не подали, и это было очень непривычно; зато к нам ворвалась жара, раскаленный воздух - словно открыли дверцы печки.

Я не был ранен.

Наконец спустили веревочную лестницу.

Все без всякого приказа собрались под крылом, в тени, и стояли там молча, словно говорить в пустыне строго запрещалось. Наш "суперконстэллейшн" чуть наклонился вперед, совсем немного, - передние шасси не держали машину, но не потому, что они сломались, - просто увязли в песке. Четыре креста-пропеллера сверкали на фоне ослепительного голубого неба так же, как и три хвостовых руля. Никто, как я уже говорил, не шевелился; все явно ждали, чтобы капитан корабля что-нибудь сказал.

- Well, - сказал он, - there we are! [Ну вот мы и прибыли! (англ.)]

И засмеялся.

Вокруг ничего, только агавы, песок, красноватые горы вдалеке - они оказались гораздо дальше, чем мне представлялось в самолете, но главное песок и раскаленный воздух; воздух - как жидкое стекло.

Время: 11 часов 05 минут.

Я завел часы.

Экипаж вынес из самолета шерстяные одеяла, чтобы закрыть ими от солнца пневматические баллоны шасси, а мы стояли вокруг в зеленых спасательных жилетах и только глазели.