А голод стоял на пороге, а за порогом старушка стояла, а с нею под ручку стояла нужда, и друг другу они улыбались, как две милые светские дамы.

— Рук не минует, — сказала старушка с самой приятной улыбкой.

— Все по порядку пойдет, — отвечала нужда, старушке подав табакерку с «лафермом».

Изнеможденный ребенок молчал: изнеможденная мать шла со старушкой. Проснулся ребенок, заплакал, но матери не было дома, и некому было унять его детские слезы. Два только часа ее не было дома, а был уж страшный покончен вопрос!.. И на два часа не раз уж она уходила. С каждым уходом все больше бывало страданья, но с каждым возвратом уж несколько слез досчитаться она не могла.

«И свет не пощадил ее, и рок ее не спас»…

——

Умер ребенок. Кашка из манны его не спасла.

Белые груди пьяную кровь потешали, и пьяною кровью запачкались белые груди.

Но душе непродажной сил не хватало долго питаться позором; со смертью ребенка окончился торг беспощадный.

Горе убило ее, и она заболела опасно.

— Я умираю, — сказала Ядвига, а он подошел и стал у ее изголовья.

Ребенка Ядвиги он отвез на кладбище, последний к остывшим младенца устам прикоснулся, и с поры той в молчаньи суровом служил ей, как евнух, как черный невольник бесстрастный.

Суровый и строгий к себе, но кроткий душою и людям давно все простивший, стоял он над бедною жертвою. Просто он был смертный; великих идей за хвосты не ловил и ближних страданья от раза смахнуть не сбирался.

Он рос чудаком, и братья родные «чудаком» его звали.

Капризной душою его наделила природа. Ни девы родные, ни мерные сердца движенья тревожной души не питали, и помириться не мог он никак с воззреньями света на честный позор. Был он, однако, женат на девице из очень хорошего дома; но как-то с женою ужиться они не могли.