Кок - негр много уже лет ходил по морям на кораблях, развешивая по утрам овес для порича, соленую баранину для бекена, варенье из апельсинных корок, у него давно атрофировалось понятие свежего, тухлого, соленого, сладкого и горького, - он лежал на нижней койке, под французом, и француз безразлично слушал, как рыгает негр, как бесповоротно навсегда испорчен желудок кока, точно желудок подступал к самому горлу и выворачивался в рыготе в рот, в смраде несваренного мяса. - Но кок мирно спал, спали и остальные перед новой пустыней дня, выкинувшей здоровых людей чужой волей - в пустыню вод. И третий стювард тоже скоро заснул; перед сном он немного думал о той случайной фразе, которую кинул боцман, - о России, как часто и много думали об этой стране матросы, - он никогда не был в этой стране и очень мало знал о ней, он знал, что там много лесов и полей, что она огромна и очень богата; те русские, что приезжали в Париж, умели сорить миллионы франков, - но это ему было не важно, - он думал о том, что в этой неизвестной стране рабочие стали правителями своей жизни, - и о том, как там, должно быть, хорошо жить и трудиться, в стране братьев, - и он старался представить себе - как там хорошо... Потом он заснул, в хороших мыслях о прекрасной жизни. - А на кубрике боцман вспоминал свою псковскую губернию, свой хутор и зимнюю снежную - бесконечно-звездную - ночь, и мамины сказки, и корявого отца, сплавщика по Волхову, - он, боцман, сам уже за полдень своей жизни, семнадцать лет не был на родине, не знал ничего о своих, - живы ли? - он не думал о том, что его Эстляндская губерния стала государством, - но он знал, что это последний его рейс по морям, он гордился тем красным паспортом, что Шварц выдал ему в Лондоне, - пусть этот паспорт ничего, кроме горя, не несет во всех странах, кроме России! - он знал, что он едет домой и там - дома - он проедет в Москву, в Московский кремль, где не был никогда в жизни, и там поселится со своими братьями. И Московский кремль ему казался таким же прекрасным, как мамины сказки и как ласка корявой в мозолях руки отца