- А какой ты панк слушаешь? - спрашиваю я.

- Самый разный. От "Красной плесени" до Ramones. А вот сегодня купил Cure восемьдесят девятого года - Disentegration. Такой альбом - просто супер.

- Так это же не панк никакой.

- Ну и что, что не панк? А вот и панк. Все, что классное, все панк. Понял?

- Ага.

Мы добиваем бутылку, и бугай опять вырубается.

*

Спускаюсь в метро на Новокузнецкой. Выпили с Кузьмой по бутылке пива, и он попер куда-то по своим темным делам. Вагон до отказа набит пьяными пролетариями и серыми унылыми тетками. Свободных мест нет. В углу сидит бухая девка в косухе - лет девятнадцать или двадцать. Ее голова мотается в разные стороны, потом она закрывает глаза и вырубается.

На Каширской седой бородатый дед выходит, и я сажусь на его место прямо напротив девки. Она открывает глаза, смотрит перед собой, наклоняется и начинает тошнить. Несколько капель блевоты попадают на размазанные по лицу волосы. Тетка рядом с ней вскакивает и отходит подальше. Девка перестает тошнить, вытаскивает из кармана косухи смятый платок, вытирается. На полу у ее ног красноватая лужа блевоты, она топчется в ней своими "гриндерсами".

Домодедовская. Я поднимаюсь и трогаю ее за руку.

- Пошли.

- Куда?

- Домой.

- А какая это станция?

- Домодедовская. Пошли.

Я волоку ее по подземному переходу. Бабка продает семечки, поставив стакан на деревянный ящик из-под бананов.

Дома я сразу тащу ее в комнату, швыряю на кресло.

- Пить будем?

- Мне по хер.

- Ну, как хочешь.

Приношу из кухни водку, тарелку с нарезанными помидорами и огурцами осталась от вчерашнего. Она спит, откинувшись на спинку кресла. Трясу ее за плечи - бесполезно. Наливаю себе рюмку, выпиваю.

Включаю ЭфЭм. "Наше радио". Я его ненавижу, но лень копаться в дисках, что-нибудь выбирать. Все уже переслушал по сто раз, все надоело.