Девчата-продавщицы в нашей булочной много раз за эти годы менялись, а заведующей работала все та же полная, нынче уже пожилая женщина, запоздало начавшая пудриться и краситься.

- Что ж, Вася, пойдем чай пить, - устало и ласково пригласила она и осведомилась у стоящей рядом старушки в темной шали: - Может, и вы, Анна Трофимовна?

- Благодарствуй, голубушка, - кротко отозвалась та, крученые кисти ее старинной шали при легком поклоне дрогнули, качнулись. - Я уж тут подожду.

Довольно бормоча, Василий ушел с заведующей, неся в одной руке ушанку, а в другой наготове зеленую эмалированную кружку; проводив их взглядом, старушка вздохнула, задержала на мне светлые, размытой синевы глаза, окаймленное краями темной шали, лицо ее было рыхло, изрезано морщинами.

- У каждого, похож, своя кручина, - простои раздумчиво сказала она, имея в виду, как почему-то показалось мне, и привечавшую Василия заведующую булочной, а возможно, и многих других: ибо, в самом деле, разве мало вокруг людей, у которых при внешнем благополучии тоже есть свои горести, свои боли?

- Лечить вы его не пробовали? - спросил я, чувствуя, что уйти сейчас нехорошо.

- Да как же, как же! - попрекнула она за такую несуразицу. - Куда не ездили, где не лежал! И бодрить уж перестали: никакой надежи.

- Отчего это у него?

- Известно отчего - от фронта. Дружок приезжал, - говорил, в газете описывали: прыгнул он на своем танке с самой кручи. Фашистов этих подавил - видимо-невидимо! Орден дали. - Потемневшие, налившиеся давно растраченной, выплаканной синевой глаза старушки померцали, засветились гордостью и снова, как выключенные лампочки, погасли. - Вытащили - как мешок с костями.

Руки-ноги срослись, а самое-то главное - не вертается.

Было-то, может, всего и осталось, что к людям да на люди манит. Как сюда вот. И ведь не в обузу - нет!

У него и посудинка своя, и сахару завсегда два кусочка с собой берет. Побудет тут - вроде у него что и отмякнет.