Когда я стараюсь уяснить из его книг все наиболее сильное, яркое и удавшееся ему, я вижу это либо в улыбке, в шутке, в лирике, либо в напряженном богатом действии, как в романе о Петре, то есть в устроении жизни, в полном ее утверждении и даже в наслаждении от трудов, которые она приносит.

Да, в книгах своих он не любил смерть. Он не всматривался в нее с той внимательностью, тоской, иногда даже тягой к ней, которые порою встречались в русском романе. У него люди наталкиваются на нее случайно и потом исчезают, как дым.

Это же чувство было свойственно ему и в жизни.

Помню, как умер его друг, историк П. Е. Щеголев. Он писал с ним вместе исторические пьесы. И не только пьесы.

В те годы (это был первый период ленинградской жизни Алексея Николаевича, только что вернувшегося на родину, период не очень легкий для него, надо правду сказать) состоялось его первое знакомство со Щеголевым. Он познакомился тогда и со многими писателями-ленинградцами, начиная с К. А. Федина. Это был тот круг еще молодой советской литературы, в которую Толстой только что "входил".

Помню, как - очевидно, для сближения - А. Н. Толстой устроил у себя на квартире чтение нескольких глав тогда еще только писавшегося К. А. Фединым романа "Города и годы".

Читать, конечно, должен был Федин.

Здесь, на Ждановке, за скромнейшей сервировкой, если так можно сказать о щербатых тарелках и простых железных вилках, состоялся литературный обед Толстого. На первое были поданы щи, а на второе вареное мясо из этих щей, только с хреном.

Толстой, как будто немножко стеснялся, и в то же время радушно угощал нас этим блюдом, весело приговаривая:

- Это великолепно, уверяю вас... Французы это очень любят... Это "бэф буи"...

Но сколько было радости после обеда, когда началось чтение "Городов". Толстой с дружеской и легкой простотой вошел в нашу среду.