— Ты, я вижу, — прогрохотал богатырь, подходя и закрывая собою полнеба, — хозяином в нашем урочище ходишь. Вот хорошо. Должно, дождались мы со Стрекотухой настоящего хозяина. К нам многие тут с пестерями — мешками заплечными — шастают. А не пойму никак: чего им надобно? Добро бы пестеря свои кедровой шишкой да каменьями цветными набивали, так ведь нет! Несут с собой полными метками и усыпают поляны всяким прибытком: лоскутьями расписными, тонкими, хрусткими, ковшичками мелкими из гнуткого железа, склянками прозрачными… А сколь хлеба недоеденного на земле оставляют! На что моя сорока велика — медведя жирного, осеннего скогтит и унесет, — а и ей с тех кусков пропиталу надолго достанет. Ладно ли так?.. А ты, внучок, — смягчился голос старика, — в тайге хламу не набрасываешь, кусты от ягоды налитой освобождаешь, а лишней веточки не сломишь, птичьих гнезд да муравьиных куч не зоришь. Добрым хозяином здешним местам приходишься. Я за тобой которое лето гляжу, И порешил, что можно тебе открыться. Один раз в пять дюжин годов допускается мне на людях показаться. Нынче опять пришел черед. Не боишься меня? Ну, давай знакомиться.

Богатырь наклонился поближе.

— В давешние-то дни содруги-богатыри дали мне имя — дядя Денежкин, нынче же люди Денежкиным Камнем прозвали. А сорока моя, стрекотуха, — Стрекотуха и есть. Эй, старая! — крикнул он как будто сердито. — Пошто от гостя прячешься!

— Да кто прячется-то, кто здесь прячется! — затрещало скороговоркой из-за камней, и на валун взгромоздилась птица не птица, вертолет не вертолет, но по обличью — сорока. — Здрррасьте пожалуйста! Уж и причесаться нельзя!