В счастливом нетерпении они сидели на занятиях молодых родителей по системе Ламаз. Иона позади, обхватив живот, громко выдыхал,-Пу-узо..пузеня... На что Шура ему жаловалась шопотом, что он мешает ей правильно дышать. Иона же, большой игруля и словолюб, не унимался, спрашивал, -- Назови-ка пару чисто наших существительных, что кончаются на 'зо'. И сам отвечал: -- Не знаешь, никто на свете не знает. Да здравствует мое пузо!

Не надо бы по-русски, -- неуверенно просила жена.

Почему еще? Эти вокруг ни черта же не понимают. Пусть дышат себе ровно, по-американски. Я

это все для нашего деточки говорю; он уже слушает, запоминает и учится.

Шура больше не спорила; она была замечательно покорна и беспрекословна. Иона купал ее сам, одевал, раздевал безо всякого стеснения и реакции с ее стороны. Может быть, даже слишком уж обычным деловитым образом натирал ей виолончельную спину, разбухшие груди и живот, подозрительно отмечая, что у него не возникает никаких отвлекающих страстей. Всего лишь какое-нибудь слово всплывало -- 'гуттаперча', хотя Шурино тело почему-то начинало напоминать ему банно-мыльным запахом и вымытым посвистом скользлщего трения не гуттаперчу, а простую резиновую грушу, большую аптекарскую грелку, что-то гигиеническое безразличное -- ни загадок, ни стыда, ни желания. В то время, к своему удивлению, Агруйс отмечал, что думает о животе и созревающем в нем плоде, как о чем-то самостоятельном, почти без связи с молодой и красивой женой.

Могло ли так получиться, что его гены -- корыстные оппортунисты, для которых дело было в шляпе, по эгоистическому своему безразличию, взяли и отключили подачу флюидов любви и вожделения? Иону томила совесть: -Неправильно это. Пройдет беременность, наверное, все восстановится. Он спрашивал супругу, -- Шурик, завернуть тебя в полотенце?