Вошел рослый, крутоплечий мужик. Не торопясь, снял шапку-ушанку, сбил рукавицами снежные хлопья с тулупа и шагнул к стойке. Глаза у мужика синие, задорные, колючие; голова вихрастая; светлая борода в кольцах-завитушках.

- Отмерь-ка, с легкой руки, меру лихую - полштофа да одолжь огарочек, - как топором рубанул он насмешливо у самого уха кабатчика.

- Ай-яй!... - заверещал кабатчик и прикрыл ухо ладонью. - Юн ты, Ярошка, зелен, чтобы вопить эдак разбойно. Оглушил!...

- Отмерь, - вскинул вихрастой головой Ярошка.

- То можно, - торопливо мигая, сказал кабатчик.

Ярошка взял чарку, запалил огарочек и уселся в дальнем углу.

Выпив чарочку, он вытащил из-за пазухи замусоленную трубку пергамента, бережно разгладил его ладонью на лавке и, водя грязным бородавчатым пальцем, что-то невнятно бормотал.

По пергаменту синяя лазурь разлилась толстыми извилистыми змеями - то были реки. А по сторонам рек безвестный грамотей-искусник щедро разбросал остроглавые бугры - то неприступные горы. Густо наставил раскидистые елки, а между ними зверей хвостатых изобразил - то леса непроходимые. По берегам рек одиноко притулились зимовья да рубленые избы, огороженные бревенчатыми стенами, - то царские городки и становища. Следы человека и конских копыт вились узорчатой цепочкой по лесам, степям, меж рек, меж гор до самой великой Лены - то дороги и тропки.

Через весь пергамент - рисунчатые буквы, затейливые, витые, усатые.

Ярошка кривил брови, вглядываясь в пергамент, что-то выискивал, ставил ногтем кресты. Огарок чадил, скупые отблески падали на древний пергамент. Ярошка еще ниже опустил голову. От натуги потемнело лицо, вихры рассыпались по взмокшему лбу, горели глаза непоборимым любопытством. Как святыню хранил он пергамент за пазухой, у сердца, верил: скрыты в нем превеликие мудрости человека. Стукнул кулаком об стол, скомкал пергамент.