- Не красивей, нет, я же сказал, что ее красота оказалась абсолютной. Исчерпывающей, - улыбаясь чему-то, повторил Герман Карлович.

- А почему сезон закончился трагически? - продолжала маленькая будущая женщина, всем своим видом демонстрируя неодобрение недостойному поведению мужчин, пусть и давно ушедших.

- На курорте в то же время находился молодой художник С-в, не слишком известный, но подающий надежды. Поклонницы уже начинали его осаждать, он учился делать первые шаги в сложной и сладостной науке, доведенной до серьезного уровня господином Джакомо, путешественником, и еще одним кабальеро из Испании. Но, в одно совсем не прекрасное для художника утро, графиня взглянула на С-ва у целебного источника.

- Он написал ее портрет? Вот этот, с нашей открытки? - впервые проявил интерес Сережа.

- Разумеется, он написал ее портрет и подарил ей. И стал таким же рабом, как прочие. Снова пытался рисовать ее, но даже на это у него не осталось сил. Во время одной из попыток повторить портрет прямо за мольбертом у него пошла горлом кровь, и через три дня его не стало, хотя до этого врачи говорили, что опасности нет, что он практически излечен; а главное светило лечебницы и вовсе утверждало, что никакой серьезной болезнью художник не страдал, что его приступы нервной природы.

- В те времена не умели распознавать чахотку? - снисходительно спросил Сережа, но сестра перебила его:

- А что случилось с ней потом? И с портретом? Как портрет оказался на старой открытке?

- Это не совсем тот портрет, это всего лишь гравюра с него, отпечатанная и раскрашенная. Хотя даже в таком виде он волнует воображение, - начал Герман Карлович.

- Да уж, - перебила Сашенька, забывая, что говорит как положено, по-французски, - что-то ужасающее есть в этом лице, в самой его безупречности.

Речь ее на французском отличалась от обычной обиходной речи, она невольно подражала оборотам учителя.