Откуда еще во мне эта затаенная, невоплощенная великая спесь? Жажда судить и миловать. Жажда повелевать и проявлять великодушие к падшим у ног моих. Это гордыня, я знаю. И если сейчас я ем из одной миски с котами- то это тоже из-за гордыни. Гордыни добровольного уничижения. Так и совершался постриг- через великое умаление своей прежней личности, ради гря дущего возвышения в новой, иной. "..." День проходит как во сне, и снова вечер. На кухне горит свет, у открытого темного окна под теплым абажуром греется самый умный из наших котов- черный Мацушима. Рядом Патриция, которая делает вид, что читает, заслышав мои шаги. Книга у нее в руках вверх ногами. Я желаю ей доброй ночи, и она мне желает того же. Однако в ее круглых глубоко посаженных глазах с тонкими верхними веками дрожит плохо скрытое недоумение, которое причиняет ей нравственные страдания. То, что плохо скрывают, легко прочесть. "Если мы с тобой не занимаемся любовью, Петьа,- читаю я,- то какого рожна ты у меня живешь, да к тому же каждый день жрешь мой хлеб с ветчиной, политой майонезом?" На этот вопрос у меня пока нет ответа. А может, его вообще нет. Ночью я просыпаюсь, как от толчка. Ночь выдалась теплая, и из трех одеял я оставил на себе только одно, среднее. Я переворачиваюсь на живот и вдруг чувствую локтем, что в одеяле что-то зашито. Этот комочек под тонкой синтетической материей действует на меня так, что остатки сна мгновенно испаряются. Патриция мне говорила, что деньги она прячет от воров там, где они не станут искать. И показала мне на ящик в коридоре с постельным бельем. Значит, сама их сюда и зашила,- четко решил я логикой лунатика. Но почему она подсунула это одеяло мне? Тоже из-за воров. Им не придет в голову шмонать неимущего гостя. Патриция здесь ни при чем- четко тикает мозг. Это одеяло она купила по дешевке на такой же дворовой распродаже. Кто-то умер, старуха процентщица, и после нее осталось одеяло с зашитыми стодолларовыми бумажками.