Очки с толстыми линзами многократно усиливали бесцветное безумие его вытаращенных глаз. Он не был из тех, кого сразу заметишь, и я, конечно, скользнул бы по нему безразличным взглядом, не принимая в расчет и помещая бессознательно в обширную категорию насекомоподобных. Но он, продолжая глядеть прямо перед собой, отколол номер: внезапно сорвавшись с места, пробежал, вскидывая колени, несколько шагов и снова застыл. Губы его продолжали шевелиться, лишь на краткий миг растянутые в бледной мечтательной улыбке. Я заключил, что встретился с чем-то обыденным, приевшимся, поскольку ровным счетом никто не обратил внимания на его выходку.

Понятно, что я заинтересовался. Когда подъехал катафалк, человечек, не затрудняясь напрасной галантностью, устремился внутрь едва ли не первым, расталкивая многопудовых врачих и размалеванных глупых сестричек. Плюхнувшись на сиденье близ окна, в углу, он немедленно уснул.

И он проспал всю дорогу - ни рытвины, ни ухабы не в силах были нарушить его сон. Он полулежал подобно бескостной кукле - рот полураскрыт, а где-то в коротком горле булькает гейзер, и теплые воздушные струйки с хрипом, толчками вылетают в зубные прорехи. Когда мы прибыли на место, он все еще похрапывал, но последний, уже на выходе, позвал его с подножки по имени-отчеству, и тот очнулся, ошалело вскочил и поспешил наружу, где встал столбом, как будто не узнавал, куда приехал. По той дежурной невозмутимости, с которой его разбудили, я понял, что история повторяется изо дня в день и не сегодня - завтра преобразится в местный ритуал, если уже не сделалась таковым.

Коротышка заполнил мои мысли. Раскоряченный, обалделый, он парил перед моим внутренним взором, не выпуская драного портфеля. Я сердился на себя, ставя себе в упрек увлеченность недостойным объектом, но ничего не мог поделать и наблюдений не прекратил. Очень скоро обнаружилась еще одна деталь, без которой молчун был невозможен как явление: он лаял.