Они трудятся, а я нет. Они живут в квартирах, а я в коридорах. Они если не лучше, то во всяком случае куда надежнее встроены и вписаны в окружающий, как они выражаются, мир. Да и сам мир для них прост. Он именно их и окружает. Как таз. (С крепкими краями по бокам.) Подчас разговор - вялая вата, туфта, мой собеседник бывает что и глуп, косноязычен, но даже в этом (напряженном для меня) случае на душе у него в итоге заметно теплеет. Чем я его так пригрел, для меня загадка. Разве что по времени он выговорился, а по ощущению - освободился. Улыбается. Готов уйти. Он свое получил и сейчас унесет с собой. Что именно? - он тоже не знает, но как-никак полученное тепло при нем. Теперь я не нужен. Мой гость встает уйти и - у самых дверей вдруг радостно вспоминает, что в общем я говно, неработающий, нечто социально жалкое, сторож.

- Так и живешь в чужих стенах? - говорит он, качая головой и уходя. Этот запоздалый плевок (самоутверждения) - его неловкая плата за мою готовность выслушать его накопившиеся житейские глупости. Иногда, если у него беда, я из чувства человечности провожаю его. Из чувства человечности он тоже никак не может от меня отлипнуть. Как родные. Мы бредем по этажу коридора, по ступенькам подымаемся на другой, также притихший и безлюдный этаж - уже ночь. Я провожаю его до квартиры, до пахнущих женой и детьми кв метров. До самых дверей, тут он вспоминает, что надо покурить. Мы стоим у дверей и курим. - Иди, иди. Тебе ж завтра работать, - говорю я. Он кивает: - Да, тебе-то хорошо (то есть неработающему). Такие, как ты, хорошо устраиваются, - говорит он, еще разок в меня походя плюнув. И пожелав спокойной ночи отмашкой руки, скрывается в темном проеме двери. Я топаю по коридору назад. Прихожу, убираю со стола, перемываю его и свою чашки. И машинально напеваю песню, которую когда-то вогнала мне в душу покойная мать.

Но ведь он прав. Моему "яС хорошо. И пора лечь в постель, спать. Но меня толкнуло походить туда-сюда ночным коридором.