Почему к небу? - а он, мол, и есть из тех обыкновенных, кто привык ждать сверху. - А наверху-то пусто. Вождей нет! - инженер засмеялся, он уже иронизировал. Мол, потому он и задирает голову кверху все круче...

И вскоре же сам свой рассказ скомкал. (Как только допили водку.) Стал пьяно басить, мол, забыл, с чем пришел - и вообще, мол, засиделся у меня, разболтался! - Извини, Петрович. Пьян... - Встал, покачивался.

Язык, и правда, у него заплетался. Но и мысль он, конечно, при себе удержал - это тоже было ясно. Ушел.

- Надо же, о Боге заговорил! - пьяно сказал он на пороге, вроде как сам себе удивляясь. Мне полегчало, когда за ним закрылась дверь. Он пришел не к тому человеку. Но к кому ни приди, инженер Гурьев не стал и не станет человеком религиозным: такие не ходят в церковь, а дома вечером не повторяют молитв. Ему под сорок, весь в себе. Он просто проговорился о своем кратком ощущении Бога, проболтался. В томительную минуту инженер Гурьев, возможно, и рад был бы прийти, заглянуть в какую-нибудь (желательно нищую, неумытую) неприметную церквушку совсем на окраине, однако беседовать со священником неглупый Гурьев постесняется. От обрядов он непоправимо далек, а тексты евангелий для него уже литература. (Боясь самопрофанации, он вообще старается не произносить слова Бог.) Пение и слова расхожих молитв действуют на Гурьева умилительно, как и сам запах ладана - как воспоминание о некоем додетстве. Детство, но не больше. Его внутренняя тяга к Высшему куда как интимнее и больнее, чем суета у ворот маленькой церквушки, чем эта их толчея у входа: наивный праздник чистых старушек и молодых дураков. Он так считает. Для него Высшее не сосредоточено рядом с людьми. И даже не рядом с церквушкой. Высшее - это как небо. Однажды (рассказ Гурьева) случилось по дороге с работы.