Мы опять на кухне, кофе; и Курнеев заводит старую песню: - Мы, Петрович, мужчины - мы за женщину в ответе... Я молчу. - Если мужчина вдруг заметил грешок за чьей-то женой, не надо, чтоб знали все, ты согласен? Не надо лишней болтовни. Не надо скандала. Спокойно предупредить мужа это и значит помочь семье пережить трудный час... Он ждет. Я молчу. Маленькими глотками пьем замечательно вкусный кофе.

- Семью люди обязаны беречь. Просто и честно. Обязаны... Да, да, обязаны, - киваю. Вера - женщина горделивая, красивая, с манерами. Я (мысленно) зову ее мадам. Но неужели он думает, что я что-то о ней скажу? Или шепну. Неужели я похож на человека, который бережет семьи? Обидно. Еще и стукаческим способом... Или в его инженерской голове нашептывание о женах как-то увязано с тем, что я сочиняю (вернее, сочинял) повести, чего ты, мил друг, ко мне липнешь? - хочется мне вспылить. Да я сам наставил бы тебе пару ветвистых на лбу, если бы не опередил этот скот Ханюков. Техник, мать его. По ремонту! Конечно, молчу. (Ни в коем случае!) Да и кофе допили. Курнеев держит чашку на весу, держит наклонив, и тяжелые последние капли кофе падают на блюдце. Черные на белом. Мол, вот бы какими слезами людям плакать. - Таких слез нет, не бывает. А жаль, - говорит он. Молчу.

- ... Ты, конечно, помнишь - ты же у нас человек образованный, - что троянская бойня началась с убежавшей от мужа Елены. (Вероятно, в ответ надо будет выдать ему что-то из Хайдеггера.) Елена как Елена. Вот так-то, Петрович... Семья рушится со времен Гомера. Однако... однако все еще цела. Что-то держит семью! Я тупо смотрю на кофейную гущу. Его жена изменяет ему с Ханюковым, с техником, с большим умельцем - притом изменяет тихо, элегантно, без шума и скандала, чего ему еще надо? - Вся жизнь, Петрович, держится на семье. Весь мир на семье. Нация - на семье. И даже жизнь холостяков, неугомонных бабников и донжуанов - тоже держится на этой самой семье...