Белый в ту пору был в большой моде. Дамы и барышни его осаждали. Он с удовольствием кружил головы, но заставлял штудировать Канта - особ, которым совсем не того хотелось.

- Она мне цветочек, а я ей: сударыня, если вы так интересуетесь символизмом, то посидите-ка сперва над "Критикой чистого разума"! Или :

- Ах, что за прелесть эта милейшая мадмуазель Штаневич! Я от нее в восторге!

- Борис Николаевич, да ведь она Станевич, а не Штаневич! - Да ну, в самом деле? А я ее все зову Штаневич. Как вы думаете, она не обиделась?

Неделю спустя опять:- Ах, мадмуазель Штаневич!

- Борис Николаевич! Станевич!

- Боже мой! Неужели? Какое несчастно! А у самого глаза веселые и лживые.

Иногда у него на двери появлялась записка: "Б. Н. Бугаев занят и просит не беспокоить".- Это я от девиц,- объяснял он, но не всегда на сей счет был правдив. Мне жаловался: "Надоел Пастернак". Полагаю, что Пастернаку: "Надоел .Ходасевич".

Однажды - чуть ли не в ярости:-Нет, вы подумайте, вчера ночью, в метель, возвращаюсь домой, а Мариэтта Шагинян сидит у подъезда на тумбе, как дворник. надоело мне это!- А сам в то же время писал ей длиннейшие философические письма, из благодарности за которые бедная Мариэтта, конечно, готова была хоть а мерзнуть.

В 1911 г. я поселился в деревне, и мы стали реже видеться. Потом Белый женился, уехал в Африку, ненадолго вернулся в Москву и уехал опять: в Швейцарию, к Рудольфу Штейнеру. Перед самой войной пришло от него письмо, бодрое, успокоенное, с рассказом о мускулах, которые он себе набил, работая резчиком по дереву при постройке Гетеанума.