А он читает. Многие стали в уме мешаться и путаться. Был у нас мой крестовый брат мазур, Якуб, преогромный, а между тем начал плакать. "Смотри, скучать нельзя!" Он говорит: "Я не скучаю, я даже теперь очень весел, а только я про жалостное вспомнил". - "Что же такое жалостное?" - "А вот, говорит, когда я дома поросят стерег, так у одной свиньи было двадцать поросят, а как одного из них закололи, так все его остальные коллежки захрюкали". И опять плачет, а на Якуба глядючи, молоденький еврей, паныч Гершко, который за наше дело воевать пристал, также стал плакать.

- О чем? - говорим. - Ну, Якуб вспомнил про поросячьих коллег, а тебе что такое? У вас свинины не едят и жалеть не о чем.

А он отвечает:

- Мне, - говорит, - что такое поросяты... тьфу! Я даже таты и мамы не жалею, а слезы у меня так... я не знаю отчего... Может быть, от ветра льются.

- Смотри, мол, - отворачивайся, под ветерок становись, а то Флориан в глазах прочитает и враз повесит.

Все лежим кучкою у угольков, картофель печем и тихонько об этом разговариваем, а сами думаем: вот только чтобы об этом Флориан не узнал! Да как ему узнать! Его ведь здесь нет, он не услышит, о чем мы говорили. А кто-то напомнил: "А ведь он, говорит, завтра по глазам может прочесть". Тьфу ты, черт возьми, положение! Все и стали сокрываться, - кто полой голову накроет, будто спит, кто под фурманку отползет и тоже будто заснет, а другим и это страшно кажется - зачем другие отползают. И так вся ночь-то ни в тех, ни в сех прошла; а когда на заре стали подниматься - смотрим, ни свинаря Якуба, ни паныча Гершки нет... Где ни искали по всему обозу - нигде нет!

Флориан как узнал об этом, так и заколотился. И плюет, и топочет, и кричит: "Чтоб разысканы были, а то всех повешу! Они нас выдать могут". И все подумали: и вправду, они попадутся, - их станут пытать, и они нас выдадут.