— Что, Камилла?
— Над нами еще этаж?
— Да, кажется.
Камилла высовывается из окошка, она заглядывает за навесной щиток снизу вверх.
— Нет… — Но Гейне не дает ей договорить. — Нет никого, — высвобождаясь, повторяет она.
— В чем дело?
— Я думала, там человек стоит, лампа на окне, а он крошеные листья и тени в окошко швыряет на улицу; хотела лицо подставить, поймать на щеку. Ну и нет никого.
— Да это поэзия сама, Камилла!
— Правда? Не знаю. Вот он. Вот там, около театра. Где зарево лиловое.
— Кто, Камилла?
— Вот чудак! Дом мой, вот кто. Да, но это припадки! Если бы устроить как-нибудь…
— Номер уже заказан для вас.
— Правда? Какая заботливость! Наконец-то. Который час? Пойдем посмотрим, какой это номер у меня? Интересно.
Они уходят из восьмого, улыбающиеся и взволнованные, как школьники, осаждающие Трою на дровяном дворе.
VII
Задолго еще до его наступления о близости нового утра стали болтливо разглагольствовать католические колокола, толчками, с кувыркающихся колод, отвешивая свои холодные поклоны. В гостинице горела одна всего лампочка. Она вспыхнула, когда едко затрещал телефонный звонок, и ее уже не тушили потом. Она была свидетельницей того, как подбежал к аппарату заспанный дежурный; как, отложив трубку на пульт, после некоторых пререканий с звонившим, затерялся он в глуби коридора, как спустя некоторое время вынырнул он из тех полутемных недр.
— Да, синьор уезжает сегодня поутру, он позвонит вам, если это так срочно, через полчаса, потрудитесь оставить свой номер. Скажите, кого вызвать.
Лампочка осталась гореть и тогда, когда, застегиваясь на ходу, ночной походкою, на носках, из поперечного коридорчика в главный прошел человек из восьмого, как был он назван по телефону.