При виде генерала, он вытормаживает и выполняет соответствующую стойку, пропуская начальство мимо себя, несколько, однако, переминаясь с ноги на ногу, что можно оправдать только изнурительным долготерпением. Наверное, все знают, как это тяжко бывает переносить. Он уже собирается сделать последний рывок, благо до цели остается не более десятка метров, но не тут-то было. Генерал, не ограничившись кивком, приближается к нему и удостаивает рукопожатия. Этого ему мало. Взяв полковника под локоть, он начинает прогуливаться с ним туда - обратно по коридору, ведя неторопливую беседу. Когда эта парочка приближается в очередной раз к дежурке, я слышу, что ответы на командирские вопросы становятся все глуше и замедленнее. Прислушиваясь к шагам через приоткрытую дверь, я все более проникаюсь сочувствием к сослуживцу.

- Хоть бы кто-нибудь позвонил, - думаю я, надеясь, что приглашением генерала к телефону смогу освободить товарища от принудительной прогулки. Однако, никто не проявляется - все хором перестраиваются.

Снова выглядываю из двери и встречаюсь взглядом с полковником. Тот напоминает волка, попавшего в капкан и отгрызающего себе лапу. Страдание и воля - вот излучение его глаз. В течение последующих десяти минут этой прогулки в его голосе начинают прорезаться трагические нотки на фоне все возрастающей неравномерности семенящей походки.

- Попроси добро удалиться!!, - посылаю я телепатический сигнал, но - нет, моцион продолжается и кажется бесконечным. Я бы так, наверно, не смог. Кто там в желтой прессе злопыхал о паркетных офицерах? Его бы на такой выгул по ковролину. Раздается звонок. Я с надеждой хватаю трубку городского телефона. Жена одного из наших интересуется: когда будет выплата денежного довольствия. Я отвечаю, что не знаю. Это - чистая правда. Прогулка продолжается.

На первый взгляд смотрится прелестно. Генерал, не чураясь, более получаса дружески беседует с подчиненным, вникая в его заботы. Перестройка в действии. А на деле - все не так, как кажется.