Навалились, связали. А сам Федор Игнатьевич волосы мне закрутил и спрашивает: "Ну, дружок, арифметику знаешь?" - "Нет, - отвечаю, - не знаю, Федор Игнатьевич". - "А это, дружок, дело не трудное... Я тебя научу, до старости не забудешь".

Говорит, а сам волокет меня к чурбашку - два года я на нем хворост рубил, - а сыну приказывает (парнишка был рябенький, картавый, лет семнадцати): "Принеси, Гриша, топор, смотри, как воров учить надо".

Я догадываюсь, в чем дело, и начинаю во весь голос просить: "Федор Игнатьевич, прости, не заставь в калеках ходить". Только пролетают слова мои мимо. Кричи не кричи - хутор на отлете.

"Разве я зверь, - отвечает, - не тело, душу жалею... Сколько украл? Два мешка, дважды два - четыре... А пятый палец тебе на развод оставлю, сукин ты сын".

Так и сделал. Я по молодости плачу - и руку и хлеб жалко!.. Потом... подержали мне руку в снегу и открыли ворота... Два мешка - четыре пальца, вот и вся арифметика.

Тут Рябченко зацепил култышкой газету и стал тихонько сыпать махорку.

- Был, конечно, суд, - сказал он после долгой паузы. - Это, выходит, перед самой войной... Федор Игнатьевич клялся, доказал, будто я сам пальцы себе отрубил, чтобы в окопах вшей не кормить.

- Ну, а все-таки вы себя инвалидом чувствуете? - спросил полевод.

Рябченко засопел и сделал вид, что не слышит. Тогда, чтобы прекратить всякие споры, сторожа решили испытать. Председатель сельсовета повесил во дворе на колышек старый картуз, а Рябченко вручили двустволку.

Он неловко подпер ложе нелепой култышкой, примостил приклад под бороду и прицелился. Левый глаз его стал суровым и круглым, полоска шеи между кожухом и треухом набрякла темной кровью. Так, натужась, он стоял до тех пор, пока ствол начал делать восьмерки и слеза смягчила напряженный до рези, пристальный глаз.