Власти если что и могли - так это мужиков из народа посылать на войну: на одну, на другую, на третью, как им заблагорассудится.
Утром баба Аня проснулась, а внучка, баба Груня, и говорит:
- А знаешь, бабка Аня, какой нонче день-то? Какой особенный?
- А хоть бы и какой... Мне все одно. Праздник, чё ли?
- Когда хочешь знать, так и праздник. Твой. Тебе нонешним днем сто годов стукнуло - во как...
- Чтой-то шибко много. Шибко! Мне годов много лишку - это я знаю. Но что годов уже мне сто, то правда ли? Тебе-то я верю, а боле не поверю никому. Хотя бы и самой себе.
- Какая нашлась! Какая молодуха! Будто в прошлом годе я не говорила, что тебе - девяносто девять?!
- Все одно - не верится как-то...
- Не верится ей! Так ведь это зверям да еще домашней скотине тоже неизвестно - сколько кажной из них годов, а человек издавна приучен этакий счет вести.
- Да-а-а.... - задумчиво вздохнув, согласилась баба Аня. - Да... Бывает, бывает, что и сто. Случается. Хотя сказать - сильно редко случается-то...
- Слава Богу, что редко! - заключила баба Груня.
Конечно, она, что ни говори, была помоложе Ани, потому и печь топила, и щи варила, а летом от темна до темна огородом занималась. (Аня сколько могла ей на огороде помогала.) Мало того, Груня и дровишки колола топором-колуном. За мужика срабатывала - куда денешься, раз надо? Раз без этого нельзя? У них и пенсии были одинаковые, и не получали они свои пенсии по полгода тоже одинаково. Но считались они на деревне чуть ли не самыми богатыми: им чей-то внук, то ли Грунин, то ли Анин, каждый месяц присылал из города пятьсот рублей нынешними.