Он всегда любовался Марией и втайне завидовал тому, кому достанется это сокровище. Красавицей, может, и не назовешь и ростом не очень вышла, но веселья, но задора - на семерых. И работница... За свои сорок пять лет такой не видывал. Три бабенки до нее топтались на телятнике, и не какая-нибудь пьяная рвань - семейные. И все равно телята дохли. А эта пришла - еще совсем-совсем девчонка, но в первый же день: "Проваливайте! Одна справлюсь". И как почала-почала шуровать, такую революцию устроила - на телятник стало любо зайти.

Мария вернулась через три дня. Мрачная. С накрепко поджатыми губами.

- Да ты что, - попробовал пошутить председатель,- перепила на свадьбе?

- Не была я на свадьбе, - отрезала Мария и вдруг с яростью, со злостью выбросила на стол свои руки: - Куда я с такими крюками поеду? Чтобы люди посмеялись?

Председатель ничего не понимал.

- Да чего не понимать-то? Зашла на аэродроме в городе в ресторан перекусить чего, думаю, два часа еще самолет на Мурманск ждать, ну и пристроилась к одному столику - полно народу: два франта да эдакая фраля накрашенная. Смотрю, а они и есть перестали. - И тут Мария опять сорвалась на крик: - Грабли мои не понравились! Все растрескались, все красные, как сучья - да с чего же им понравятся?

- Мария, Мария...

- Всё! Наробилась больше. Ищите другую дуру. А я в город поеду красоту на руки наво-дить, маникюры... Заведу, как у этой кудрявой фрали.

- И ты из-за этого... Ты из-за этих пижонов не поехала на свадьбу?

- Да как поедешь-то? Фроська медсестрой работает, жених офицер сколько там будет крашеных да завитых? А разве я виновата, что с утра до ночи и в ледяную воду, и в пойло, и навоз отгребаю... Да с чего же у меня будут руки?

- Мария, Мария... у тебя золотые руки... Самые красивые на свете. Ей-богу!

- Красивые... Только с этой красотой в город нельзя показаться.

Успокоилась немного Мария лишь тогда, когда переступила порог телятника.