Не дождавшись Велигулу, Кебле-Мамед-Гусейн прошел в переднюю и стал смотреть на танцующих. Азиз-хан вынул еще трехрублевку и вложил в папаху дру-гого музыканта, игравшего на кеманче.
Собрав пустые тарелки, Велигулу вышел из зала и напра-вился к кухне, но Кебле-Мамед-Гусейн загородил ему дорогу и умоляюще зашептал, обняв тарелки:
- Не губи меня, возвращайся сейчас же и принеси мне одну из трех трешниц!
Велигулу растерялся, не зная, как быть.
- Не губи бедного Гуси, исполни мою просьбу, - продол-жал Кебле-Мамед-Гусейн.
Велигулу поставил посуду на подоконник и, вернувшись в зал, почтительно подошел к хану и прошептал ему на ухо:
- Хан! Жалко этого Кебле-Мамед-Гусейна, у него болен ребенок, надо позвать врача. Он просит уплатить ему за ба-рашка.
Азиз-хан в это время усердно бил в ладоши и пел во все горло:
Словно чистый снег, белеешь на горе...
Продолжая петь, он вышел в переднюю:
-Ну что, Мамед-Гусейн, зачем пришел?
- Пришел, хан, просить деньги за барашка.
- А что, опять принес барашка?
- Нет, хан. Прошлый раз приносил. У вас тогда не оказа-лось мелочи.
Азиз-хан сунул руку в карман, пошел было к гостям, но оста-новился, повернулся к Кебле-Мамед-Гусейну и, еле ворочая языком, стал расспрашивать:
- Неужели до сих пор не заплатил? Почему?.. Хорошо, от-дам, иди, иди... Какой барашек, что за барашек?.. Теперь нет мелких... Велигулу отдаст, я велю...
Словно чистый снег...
И пьяный хан, продолжая петь, вошел в зал, достал из кар-мана пачку денег, вложил одну трехрублевку в папаху треть-его музыканта, бившего в бубен, а другую бросил Велигулу для Кебле-Мамед-Гусейна.