Обедали на-скорях тут же, на гумне, и снова - сначала будто нехотя, потом все веселей, все забористей - начинала постукивать машина, суетливей расхаживал около нее лоснящийся от минерального масла машинист, чаще кормил зубарь ненаедную молотилку бермками хлеба, и ошалевшие рабочие, чихая от едкой пыли, сменившись, жадно, по-собачьи, хлебали из ведер воду и падали где-нибудь под прикладком передохнуть. Уже перед вечером Федора позвали во двор.

- Там тебя какая-то побируха спрашивает, у ворот дожидается! - крикнула на бегу хозяйка.

Размазывая руками грязь на взмокшем от пота лице, Федор выбежал за ворота. Около забора стояла мать.

Дрогнуло и в горячий комочек сжалось у Федора от жалости сердце: за два месяца постарела мать лет на десять. Из-под рваного желтого платка выбились седеющие волосы, углы губ страдальчески изогнулись вниз, глаза слезились, беспокойно и жалко бегали; через плечо у нее висела тощая, излатанная сума, длинный изгрызенный собаками костыль держала ова, пряча за снину.

Шагнула к Федору и припала к плечу... Короткое, сухое, похожее на приступ кашля, рыдание.

- Вот как пришлось... свидеться... сынок.

Костыль мешал ей, положила на землю и вытерла глаза рукавом. Хотела улыбнуться, показывая Федору глазами на суму, но вместо улыбки безобразно искривились губы, и частые слезы, задерживаясь в ложбинках морщин, покатились на грязные концы платка.

Стыд, жалость, любовь к матери, спутавшись в клубок, не давали Федору говорить, он судорожно раскрывал рот и поводил плечами.

- Работаешь? - спросила мать, прерывая тягостное молчание.

- Работаю...-выдавил из себя Федор.

- Хозяин-то как? Добрый?

- Пойдем в хату. Вечером договорим.

- Кая же я, такая-то?..- Мать испуганно засуетилась.

- Пойдем, какая есть.

Хозяйка встретила их у крыльца.

- Куда ты ее ведешь? Нечего давать, милая! Иди с богом.