- У меня другая концепция измены.

- Концепции у варваров, а мы цивилизованные люди. Ты скажешь, а он меня, пожалуй, и зарубит. Топором! Согласно тёмной какой-нибудь концепции а ля, не знаю, Достоевский Фёдор Николаевич.

- Михайлович.

- Тем более... - Люсьен допил второе пиво. - Подумай, Констанс. Надумаешь, звони. А я пошёл.

- На рю Блондель?

- Тошнит при от одной мысли... К дисплею своему.

- Что, кстати, в мире?

- Провались он пропадом... Всё то же. Нацисты поднимают голову повсюду. Пойду. Или ты хочешь пообедать?

- Слишком жарко.

- Не говори. Амбулия, апатия, и утром не стоял.

- Съезди куда-нибудь.

- Куда? Разве что в Триест. И зарубить обоих. Или присоединиться третьим.

- Просто проветриться.

- С тобой?

- Without women *, - ответила Констанс. - И друга своего возьми. А то он мне на нервы действует последнее время.

- Что-нибудь случилось?

- Mid-age crisis*. А так ничего. Быт, осложнённый полярностью культур.

- Как можно с русским жить, не понимаю.

- Дело не в том, что русский. Экс-советский! - ответила Констанс. Без предрассудков, но и без устоев.

- В чём, наверное, и шарм?

- Не знаю. Иногда кажется, сама структура личности разрушена. Ни ценностей, ни традиций. Одна только жажда новизны.

- Слишком ты умная, Констанс. А жаль... - Люсьен погасил сигарету, медный браслет на запястье предохранял его от излучения отдела новостей. Проветриться, говоришь? Не знаю. Если belle-mere* отпустит...

4.

Осознав, что выбравший свободу советский его герой не способен полюбить Запад, Алексей забуксовал.

Он сидел за своей огромной - только плечами с ней мериться - пишущей машиной, звукоизолировавшись от Европы, данной в ощущениях, с помощью губчатых американских затычек, поверх которых он надевал ещё и наушники для стрельбы, тоже штатовские. На нём была чёрная майка и трусы типа "советские семейные" - отчасти дань ностальгии, отчасти моде, в которую они, осмеянные столько раз, вошли по причинам сексуальной экологии.