- При виде того, что творится... - начал было Яценко и не докончил. - А вы? - спросил он Брауна.

- Пока Господь Бог меня не лишит рассудка я в Него не поверю, ответил, засмеявшись, Браун.

И опять резкость, бестактность этих слов, особенно этот неприятный, почти грубый смех кольнули всех гостей. "Атеизм с остротами, очень дешевая вещь", - подумал тоскливо Яценко. Браун тотчас встал и простился.

Николай Петрович выпил кофе, затем снял бархатное покрывало с дивана и сел на постель в раздумьи, безжизненно опустив голову на грудь. "Где же люди, с которыми прошла моя жизнь? - спросил себя он. - Тот говорил: "часть души"... Да что же осталось теперь от моей души?.. Умер отец, умерла мать, сестра. С Наташей исчезло остальное, главное... Что осталось? Политика, служба... Выдуманный мир... Друзья детства? - Он вспомнил киевскую гимназию, радости, жгучие интересы тех дней, катящиеся вниз по улицам весенние потоки, залитый майским солнцем Царский Сад... - Кажется, никого больше нет... Может быть, иные где-либо и доживают свой век, как я. Для меня и они умерли... Кроме Вити никого и ничего нет... Да и ему я больше не нужен..." Николай Петрович припоминал все то тяжелое, что выпадало в жизни на его долю, служебные неудачи, личные обиды, разочарования в людях, которых он считал приятелями, клевету, мерзкие сплетни, пускавшиеся о нем, как обо всех, - это казалось ему теперь совершенно ничтожным. Но почти столь же ничтожным казалось ему теперь и все, что еще могло ждать его в жизни. "Ничего, ничего не осталось, - думал он, и холод все рос в его душе. - Кажется, уж и недолго ждать... Пора, пора", - сказал себе Яценко, взглянув на фотографию Натальи Михайловны, стоявшую на табурете у дивана. Николай Петрович подумал, что именно тогда, когда он смотрел на портрет жены, да еще на кладбище у ее могилы, ему всего труднее было обратить свои мысли к Наталье Михайловне: самые скорбные, щемящие душу воспоминания всегда приходили случайно.