Глупо накрашенная Ася, слегка подрагивая головой, сняла с себя расшитое черными шелковыми ленточками абрикосового цвета пальто Анны Марковны, которая всю жизнь отдавала ей свои старые вещи и давно уже смирилась с тем, как ловко, иногда одним движением своих прикладистых рук, Ася превращала ее почтенную одежду в лохмотья сумасшедшего. Пришитые Асей черные ленточки в некоторых местах отстали и образовали петли и бантики, и все вместе это напоминало остроумный маскарадный костюм нотной тетради.

Из-под зеленого берета на лоб свисала черная бахрома, гибрид вуали и челки, а на губы была всегда натянута зачаточная улыбка, готовая немедленно исчезнуть — или рассыпаться искательным хихиканьем.

— Проходи, Ася, — приветливо и величественно пропустила ее Анна Марковна в столовую. На ковровой кушетке лежал Григорий Вениаминович, муж Анны Марковны. Он неважно себя чувствовал, пораньше ушел из университета, оставив два лекционных часа своего блестящего курса по гистологии очень толковому, но довольно небрежному ассистенту.

Увидев Асю, он кисло хмыкнул, спросил у нее, как дела, и, не дожидаясь ответа, ушел в смежную со столовой спальню, закрыв за собой двойную стеклянную дверь.

— Гриша себя неважно чувствует, — объяснила Анна Марковна и его дневное присутствие, и исчезновение.

— Я на минуточку зашла, Анечка. В Петровском пассаже есть китайские термосы. Я купила несколько, — соврала она. — Очень красивые. С птичками. Не купить тебе?

— Нет, спасибо. У меня один есть, и он мне совершенно не нужен, слава Богу. — В ее голове термос был связан с поездками в больницу, а не с загородными экскурсиями.