Раз какие-нибудь берлаговцы объявляются "настоящими" врагами народа, то остальные, стало быть, являются менее настоящими. Во времена ежовщины, например, уголовники <174 > бытовики <175> официально именовались <174> социально близким <175> элементом и натравливались на <174> контриков <175>. Теперь неприкасаемость особо опасных врагов обеспечивалась их строжайшей изоляцией. Однако хитрое начальство всякими намеками и полунамеками старалось поддержать в итээловцах вообще примерно те же настроения что у блатных конца тридцатых годов, хотя уже с иными целями. Сознание, что они теперь едва ли не <174>социальные близкие<175> создавало у заключенных работяг чувство собственного благополучия и благотворно отражалось на производительности их труда.

Когда один из бараков строящегося лагеря был уже готов, в него из палаток переселили его строителей. По вечерам, глядя на забранные решетками оконца будущего жилья таинственных берлаговцев и на грозное ограждение лагерной зоны, заключенные, с удовлетворением сознавая, что они <174> не такие <175>, вкривь и вкось толковали о страшных, занумерованных преступниках и о том, откуда они взялись. Точнее, возьмутся. Дело в том, что никаких "радиошептограмм" из ногаевской пересылки, миновать которую никто из привезенных из-за моря никак не мог, покамест не поступало. Зэков привозили полными пароходами из Прибалтики, Западной Украины и других районов СССР, население которых подозревалось в сочувствии гитлеровцам. Но это были заключенные самого обыкновенного типа. Тут начальство хранило какой-то непроницаемый секрет.

Зима в этом году наступила рано. "Белые мухи" начали летать уже в конце августа, а к середине сентября снег довольно толстым слоем лежал на склонах окрестных сопок, дорогах, крышах, почти уже готового лагеря и строениях прииска. Все знали, это уж до далекой весны. Никаких, даже кратковременных отступлений здешняя зима никогда не делает.