-- А правда ли, что его преследовали?

-- Тоже правда.

-- Это потому, что он негр! -- объяснил он и удовлетворенный ушел.

Цереушник этот сам был чернокожим и по-своему понял проблемы русской литературы.

"Свободa здесь -- читатель там", -- говорил мой покойный друг Сергей Довлатов. Поскольку пишу эту статью, находясь в Москве, добавлю: а теперь и свобода тут, но добавлю, замедлившись, без особой уверенности. Дело в том, что свобода русского писателя на Западе по сравнению с тутошней (как бы точнее выразиться?) нейтральней. Меньше нервов, меньше болезненности. Здесь свобода все еще групповая. Кругом табу -- уже не цензурные, не политические даже, но конъюнктурные. Сказал критическое слово о Юрии Трифонове (при общем хорошем отношении), а у меня его из интервью выкинули. Спрашиваю:

-- Почему? Ведь я этот пассаж там еще несколько лет назад опубликовал.

-- Ну, старик, это не в интересах дела.

Чьего и какого-такого дела?

На Западе мое писательское мнение -- просто мнение, а здесь -- оно все еще делится на полезное и вредное, преувеличивается роль слова как некоего инструмента политического манипулирования. В печатном органе, который я упомянул, сказать об изъяне прозы Трифонова нельзя, он "наш". В редакциях все еще спрашивают: "Чей он человек?", "Кому это выгодно?", "На кого вы ориентируете свои мысли?", "А полезно нам в данный момент затрагивать эту тему?". Так редакторы, на этот раз добровольно, втягивают себя в несвободу слова, в опасное торжество единого мнения, которым все давно сыты по горло.

Вообще, оба (три, десять мнений) имеют равные права на равное существование, ведь все они только слова. Желание поэта, чтобы к штыку приравняли перо, сегодня уместно, если только трибун этот состоит в какой-нибудь террористической организации. А в Москве литература все еще кое-кем почитается за горячительный напиток, вроде стакана водки перед атакой. В эмиграции обретаешь дистанцию. Особенно для прозы она незаменима: в ней ведь все правы, или, по меньшей мере, имеют свои мотивы и оправдания.