- Не знаю за собой никакой вины; но боюсь за тех, которые были ко мне сострадательны: ужасно подумать, что они за человеколюбие свое могут получить неприятности.

Черный и Лысый поглядели на меня как на безумную. Худой спросил:

- Откуда это?

- Дневник Кюхельбекера, - ответила я.

- Дайте почитать, - жадно сказал он.

- Так уж и быть, когда кончу.

Тут на меня напал смех: такие у них были похоронные лица.

- Братцы, что это вы меня отпеваете? Ничего, собственно, не происходит. Ну, Комиссия. Ну, Обсуждение. Знаю, что вони будет много, но от вони не умирают.

- Задыхаются, - сказал Худой.

- Не размагничивай! - упрекнул его Лысый.

- В любом случае рассчитывайте на нас, - сказал Черный.

- Там видно будет.

Любя их, я была суха; они все трое постояли, сочувствуя, и ушли.

А дневник Кюхельбекера я читала каждый вечер перед сном и все не могла с ним расстаться: кончала и начинала снова.

Заключенный жил. Он рассуждал об искусстве, науке, религии, наблюдал сцены на тюремном плацу. Изучал греческий. Писал стихи.

Кюхельбекеру, как поэту, не повезло; его стихи дружно осмеяны литературной традицией, начиная с пушкинского:

Вильгельм, прочти свои стихи,

Чтоб нам уснуть скорее.

Мне, напротив, эти стихи не давали спать, звуча во мне каким-то дымным, страшным, смутным строем. Отдельные строки были положительно прекрасны:

Но солнцев сонм, катящихся над нами,

Вовеки на весах любви святой

Не взвесить ни одной душе живой:

Не весит Вечный нашими весами...

И почти ни слова - о своей судьбе. О своих страданиях. О надеждах - их нет. Только в одном-двух местах вдруг прорвется подобное воплю: "Боже мой! Когда конец? Когда конец моим испытаниям?" А дальше - опять спокойствие, размышление, стихи, сны.