А старик с отцом, у них уже сорок лет, наверно, не исчезает из разговора та немножко официальность, которая возникла, когда старик был против замужества моей мамы. Это все притерлось и прошло, они привязаны, но им, наверно, даже дорога эта манера. Они беседуют о космосе и о гигантской радиомачте, которую строят в нашем городе и высота которой будет пятьсот метров. Старик восторжен и рассказывает научно-популярные статьи, до которых он великий охотник. Они все помешались на прогрессе, даже мои милые старики. Кроме мамы. Маме это все равно, где-то она мудрее, а они - дети. Это оставшееся их мужчинство. А я уже совсем пьян. А старик так рад и так счастлив. Что мы пришли. Он нас любит. Мы единственные у него. Мы его любим. Он один у нас. И это все другие слова, которые есть суть и которых он так и не говорит. А говорит он, что вот, например, нейтронная бомба - так не то, что атомная, а водородная против нее что порох. С ужасом вроде говорит. Но мне вдруг кажется, что ужас-то его притворный, а на самом деле он даже восхищается. Что вот бомба такая упадет и все живое погибнет, а даже стекла в домах целы останутся. И никакой зараженности - входи, пользуйся. "Так ведь в этом весь ужас, - говорю я, лучше бы ничего не осталось". А старик - глаза круглые - кивает и не понимает. "Не понимаешь ты ничего", - говорю я. "А я три войны прошел", - говорит он. "Не понимаешь ты ничего", - говорю я. "А я три войны прошел", - говорит он. "Вот и не понимаешь", - говорю я. "Это еще что, - говорит отец, - тут еще, говорит отец, - но это совершенно секретно, - говорит отец, - за сотым еще элементы нашли..." Так они эти элементы, по словам отца, такую поразительную способность взрываться обнаружили, что вот с грецкий орех бомба - и материка нет. Привез какой-нибудь журналист и кармане, где-нибудь обронил - и порядок. И ракеты не нужны... "Не нужны?"-говорю я. "Не нужны", - говорит отец. "А так - они нужны?" - говорю я. "Щенок, - говорит отец, - я всю войну прошел".