— А-а, отец! — И Марийка свела брови.

— Что такое? Где он?

— Вон, на огороде…

— Что у вас тут? — с тревогой спросил Андрей.

— Да ничего, ничего, — заспешила Мать и тронула за плечо младшего сына. — Сбегай, Васятка, скажи… Оглох он там, что ли?

Андрей догадался, что в доме произошла какая-то ссора, и остановил брата:

— Погоди, Васятка, я сам схожу… — Обернулся к воротам. — Товарищ комбат, что ж вы стоите? Идите сюда. Мама, Марийка, это наш товарищ комбат! Принимайте, а я схожу на огород…

Увидев Марийку совсем близко перед собой, Лозневой неожиданно подумал, что все в ней ему знакомо: и черные тугие косы, уложенные венком на гордой голове, и освещенное живостью красивое, мягкое лицо, с легким заревым румянцем под загаром, всегда готовое к улыбке, и по-детски припухлые губы, и темные, поблескивающие от счастья глаза. Где-то и когда-то он видел ее, и видел очень часто. Но где? Когда? Может быть, только мечтал видеть такую, как она? Лозневого даже смутило это внезапное впечатление от встречи с Марийкой. Опуская перед ней глаза, он приветливо тронул козырек фуражки.

— Мир вашему дому, хозяйки!

— Милости просим, — поклонилась Алевтина Васильевна.

А Марийка окинула гостя быстрым взглядом и, сама не зная отчего, ответила ему насмешливо и дерзко:

— Какой же мир? Война вон глядит в ворота! — Она резко отвернулась и пошла в дом. — Воевали бы лучше!

— Господи, Марийка! — заволновалась Алевтина Васильевна.

— Остра на язычок! — смущенно заметил Лозневой.

— Не дай бог!

Лозневой проследил, как Марийка, не оглядываясь, медленно поднялась на крыльцо, плавно пружиня мускулы высоких смугловатых ног, обутых в легкие домашние башмачки, и перед дверью в сени, словно отбиваясь от навязчивой мысли, встряхнула правым плечом и гордой головой. И, когда она, так и не оглянувшись, скрылась в сенях, Лозневой сказал еще раз, но уже с ноткой озадаченности в голосе: