В ответ из кормового люка вырвался стон.

Мы видели, как Широких перекинул ноги и с трудом протиснулся в узкое отверстие. В трюме загалдели, затем сразу стихло.

- Уговорил! - сказал Сачков, посмеиваясь.

Но Широких не показывался. Шхуна по-прежнему казалась мертвой. На палубе блестела сухая тресковая чешуя. Только несколько ярких фундоси, подвязанных бечевками к вантам, напоминали о жизни на корабле.

Наконец, из трюма вылез Широких. Он был краснее обычного и осторожно, точно ядовитую гадину, держал вытянутой рукой какую-то бумажку.

- Товарищ лейтенант, - загудел он еще с палубы шхуны. - Разрешите доложить. Произведен осмотр кормового трюма. Обнаружено одиннадцать хищников, в том числе синдо. Трое показывают заразные признаки. Остальные чирьев на спине не имеют... Вступают в пререкания. Лежат нагишом.

- Какие чирьи... Вы что?

- Надо полагать - чумные... Стонут ужасно.

- Что вы болтаете? - возмутился Колосков. (Он был в новой форме с двумя золотыми нашивками и фуражке со свежим чехлом). - Идите сюда - Нет, стойте. Покажите письмо.

Широких передал клочок, на котором печатными русскими буквами было выведено:

"Помогице. Заразно. Сибировска чумка. Весьма просив росскэ доктор".

Если бы японцы специально задались целью смутить Колоскова, - лучшего средства они б не придумали. Бравый балтиец, человек зрелого, спокойного мужества, он по-детски боялся всего, что пахнет больнице-й. В двадцать лет, на фронте. Колосков впервые узнал от ротного фельдшера о бациллах возбудителях тифа. Здоровяк и остряк, он всенародно поднял лектора на смех (в те годы Колосков был твердо уверен, что все болезни заводятся от сырости). Но когда упрямец увидел в микроскоп каплю воды из собственной фляжки, он заметно опешил. По собственному признанию Колоскова, его точно "снарядом шарахнуло". Странные полчища палочек, шариков, точек поразили воображение моряка. С прямолинейностью военного человека Колосков решил действовать, прежде чем "гады", кишевшие всюду, доведут моряка до соснового бушлата.