Я понимал, конечно, что надеяться на это нельзя, что все эти мысли, как любил говорить Боря, "сплошное донкихотство" и что поднявший меч на наш народ и его культуру, может быть, от этого меча и погибнет, но никогда добровольно не вложит его в ножны.

Война накатывалась все ближе своим неотвратимым ходом. Казалось, дым ее пожаров уже заволакивал небо Москвы. Потом мы узнали, что это был действительно дым пожаров, но только лесных,-- под Тверью горели леса и сухие болота.

Утром я просыпался у себя в комнате,-- я спал на полу,-- и смотрел за окно. В небе пролетали листья и, качаясь, опускались на землю. Рама окна скрывала их от меня, и мне не удавалось проследить, куда они падают.

Я не мог избавиться от мысли, что этот медленный и долгий -- изо дня в день -- полет листьев, может быть, последний в моей жизни. И все казалось, что листья летят с запада на восток, спасаясь от войны.

Мне не стыдно сейчас сознаться в этих мыслях,-- я был очень молод. Все окружающее было наводнено до краев лирической силой, исходившей, вероятно, от меня самого. Я же думал тогда, что такова сущность жизни.

-- Так вот, мой друг,-- сказал мне Захаров,-- не пора ли вам бросить слоняться по окрестностям Москвы в вашем туманном состоянии. За эту неделю, как передавала мне Мария Григорьевна, вы уже успели смотаться в Архангельское и Останкино.

Слово "смотаться" Захаров сказал с особенным вкусом. Так он произносил все непривычные еще для него русские слова.

-- Да, я был и в Архангельском и в Останкине,-- сознался я.-- О каком таком туманном состоянии вы говорите?

Захаров усмехнулся:

-- Вы ведете себя так, будто мир существует только для того, чтобы наполнять нас интересными мыслями.