Жара была отчаянная. Вечером сидим мы как-то за чаем. Был у меня писатель Хазми. Вдруг открывается дверь, и входит наш слуга Гасым. Я вскочил: "Что случилось, Гасым?" А он: "Ханум ве-лела передать, чтобы ты поскорее поехал в деревню!" - "А что случилось? Говори правду, может, из детей кто заболел?" - "Нет, барин! Ей-богу, никто не заболел, только младший ребе-нок до утра не спал, все плакал. Не знаю, животик болел у него или что. Ханум послала меня сказать, чтобы ты, не задержива-ясь, тотчас же ехал в деревню". - "Гасым, - говорю ему, - наверно, случилось что-нибудь, ты скрываешь от меня. Скажи мне всю правду, ничего не скрывай. Может, с ребенком что случилось?" - Но слуга так ничего и не сказал. Но ведь чело-веку на что-то разум дан! Вот я и начал рассуждать про себя, что если бы не было ничего серьезного, не было бы большого несчастья, то жена вряд ли так срочно вызвала бы меня к се-бе. Ведь вернулся-то я из деревни всего неделю назад! Словом, сколько я ни раздумывал, ни к чему не пришел. Тут же я на-нял фаэтон, взял Гасыма и пустился в путь. Едем. Начало смеркаться. А меня одолевают всякие страшные мысли. То мне кажется, что с ребенком что-то стряслось, то думаю, что мать захворала и слуга скрывает от меня. Короче говоря, доехал я до деревни ни жив, ни мертв. И что же оказывается? С вечера у ребенка заболел немного животик, дали ему ложечку кас-торки, и все прошло. Прямо скажем, прескверная вещь беспо-койство!

Когда Мешади-Мамед-Багир кончил свой рассказ, все при-сутствующие подтвердили в один голос:

- Да, ничего нет на свете хуже беспокойства!

Поэт и литератор Гасан-бек Гянджали встал, положил в свой стакан два куска сахара и начал, наливая себе чай из самовара:

- Это еще что, Мешади! Пусть аллах не причинит никому того беспокойства, которое пришлось пережить мне! Года три или четыре тому назад, точнее не помню, наш Бахшали-бек ехал в Гянджу. Я отвез его на вокзал, купил билет, посадил в вагон и проводил чин-чином.