— Что такое, говорю, значит «проснулись», почему такая радость здесь кстати?

— Радость? А вы знаете ли, какое нынче число?

— Которое число! — Я твердо помнил, что приехал на станцию двадцать второго, и потому спокойно отвечал:

— Разумеется, двадцать третье.

Доктор засмеялся.

Все это начало меня удивлять и даже немножко сердить. Лекарь это, кажется, заметил.

— Нет, вы ошибаетесь, — проговорил он тихо; — сегодня двадцать восьмое.

— Двадцать восьмое!

— Так и есть, — утвердил доктор с сильным польским акцентом.

— Так неужели же, черт меня возьми, я это проспал целые пять суток; этого быть не может! — воскликнул я и в то же время подумал: это ты, пан добродей [Милостивый государь — Польск. и Укр. ], со мною «Вечер на Хопре» разыгрываешь!

— Проспать вы не проспали, а пролежали без памяти, — отвечал мне спокойно доктор. — У вас была горячка, но теперь прошла.

Я посмотрел ему прямо и пристально в лицо и в полном убеждении, что он пришел надо мною потешаться, сказал:

— Позвольте мне, милостивый государь, вам в глаза расхохотаться.

— Браво, браво! — воскликнул доктор, — но прежде попробуйте-ка сесть.

Я попробовал, но только крайне неудачно: голова не поднимается.

Ну, вижу, история-то в самом деле хуже географии.

— Что же, говорю, мне делать теперь, доктор?

— А что делать? Прежде всего, я думаю, вам теперь на станции лежать не приходится, а перебирайтесь куда-нибудь на квартиру, да долечимся.

Так я и сделал, но сделал не без затруднений.

* * *

Я позвал денщика и велел ему идти в город и искать помещение, но денщик вскоре возвратился.

— Ну, уж город, сибирный! — бурчал он, — куда ни зайдешь, и говорить с тобою не хотят. Ни на один постоялый и то не пущают. — Иди себе, кавалер, по добру по здорову. Бог с ними совсем, боятся, разумеется, как бы ваше благородие не сдохли.