"Что такое, - думаю, - чего ему хочется?"

- Извините, - говорю, - мой добрейший. Если вам что-нибудь нужно по секрету - кликните слугу: я здесь тоже гость и всех выходов не знаю.

А он заикнулся и опять за свое. А я ведь по глупости своей пылок, где не надо, да и разгорячен был всеми этими воспоминаниями-то, и притом же я еще чертовски щекотлив, а Евграф Иванович меня этак как-то несмело, щекотно, пальцами за колено забирает, совершенно будто теленок мягкими губами жеваться хочет.

- Да перестаньте же, - говорю, - Евграф Иванович, что вы это еще выдумали? Я ведь не дама, чтобы меня под столом за колено хватать, - можете мне ваши чувства при всех открыть.

А Евграф Иванович - милота бесценная - еще больше сконфузился и шепчет:

- Бе-е-е-сстыд-д-ник, - говорит, - вы, Порфирий Никитич.

- Не знаю, - говорю, - мне кажется, что вы больше бесстыдник. С вами того и гляди попадешь еще в подозрение в принадлежности к какой-нибудь вредной секте.

- Ка-а-а-к вам... ра-а-зве можно, можно та-а-к про интендантов с комиссионерами гово-орить?

- А вам, - спрашиваю, - что за дело за них заступаться?

- Я-а-а за них не за-а-а-ступа-а-юеь, - еще тише шепчет Евграф Иванович, - а разве вы не видите, кто тут за два шага за вашей спиной сидит?

- Кто там такой у меня за спиной сидит? - я не виноват: у меня за спиной глаз нет.

А сам за этим оборачиваюсь и вижу: сзади меня за столиком сидит в провиантском мундире этакая огромная туша - совершенно, как Гоголь сказал, свинья в ермолке. Сидит и режется, подлец, по огромному кушу, и с самым этаким возмутительным для нашего брата-голяка спокойствием: "дескать, нам что проиграть, что выиграть - все равно: мы ведь это только для своего удовольствия, потому у нас житница уготована: пей, ешь и веселись!" Ну, словом сказать, все нутро в бедном человеке поднимает!