Ну тут и все встали и начали похаживать. В это время подходит к нашему столу хозяин и говорит:

- А вы что, господа, все, кажется, бездельничали да злословили?

- А вам, - говорю, - разве слышно было?

- Ну еще бы, - говорит, - не слышно; ваша милость точно на корабле орали.

- Ну, вы, - прошу, - Степан Александрович, пожалуйста, меня простите.

- Что же вам прощать; бог вас простит.

- Не выдержал, - говорю, - не стерпел.

- Да ведь разве утерпишь?

- Увидал, - говорю, - все внутри и задвигалось, и хотя чувствовал, что против вас неловко поступаю...

- А против меня-то что же вы такое сделали?.

- Да ведь он ваш гость...

- Ах, это-то... Ну, батюшка, что мне до этого: мало ли кто ко мне ходит: учрежден ковчег, и лезет всякой твари по паре, а нечистых пар и по семи. Да и притом этот Анемподист Петрович человек очень умный, он на такие пустяки не обидится.

- Не обидится? - спрашиваю с удивлением.

- Конечно, не обидится.

- Значит, он медный лоб?

- Ну, вот уж и медный лоб! Напротив, он человек довольно чувствительный; но умен и имеет очень широкий взгляд на вещи; а к тому же ему это небось ведь и не первоучина: он, может быть, и бит бывал; а что ругать, так их брата теперь везде ругают.

- А они всюду ходят?

- Да отчего же не ходить, если пускают, и еще зовут?

Меня зло взяло уже и на самого хозяина.

- Вот то-то у нас, - говорю, - ваше превосходительство, и худо, что у нас дрянных людей везде ругают и всюду принимают. Это еще Грибоедов заметил, да и до сих пор это все так продолжается.

- Да и вперед продолжаться будет, потому что иначе и не может быть.