- Давно. Еще студентом... Выменял за бутылку вина... Стоял на квартире у одного там... Бывший моряк... Ага, вернулся... Опять сидят как чужие...

- Дай...

- Объездил полмира. Спился. У него много всякой всячины было. Ночью захочет опохмелиться - все за бутылку отдаст.

- Сильная штука.

- Ага...

- Давай возьмем с собой.

- Тяжелая.

- Лучше барахла поменьше наберем. Установим где-нибудь на горе - весь Кавказ на ладони...

- Вы скоро тут кончите шептаться? - На балкон вышла жена Бориса, облокотилась на перила, заглянула вниз. От нее пахло борщом и духами. Мечтаете? Не терпится вырваться на волю? Дайте и мне посмотреть. Кого это вы там разглядываете?

- Ты бы шла ложиться, мать. Мы еще посидим.

- Теперь насидитесь. Взяли бы меня с собой.

- Иди спать, мать, иди... И дочке пора. Второй час...

- Не любишь ты меня, - вздохнула жена, прижалась и чмокнула мужа в щеку.

У нее была эта привычка, которая всегда раздражала Бориса: говорить при посторонних людях при случае и без случая: "Не любишь ты меня", прижиматься и чмокать в щеку. Раньше, когда жена была молоденькой и хрупкой, это всегда умиляло людей и самого Бориса, сейчас же Рая располнела, голос ее погрубел, и от нее всегда пахло борщом, потому что борщ был фирменным блюдом семьи Глорских, в доме вечно стоял его аромат.

- Не любишь ты меня, - еще раз вздохнула жена.- Потому и едешь один. Нет чтобы взять, как все порядочные люди, жену, ребенка... Купили бы путевку...

- Ну, иди, мать, стели постели... Прошу тебя... завтра рано вставать.

- Иду, иду...

Жена ушла. Борис приставил глаз к окуляру трубы.

- Ну, что там?

- Правда, за хворостом ходил. Ага... Две палатки... Одна одноместная, другая - двухместная... Ну и кострище развели... Действительно, мы как боги...

- Дай...

Дверь балкона распахнулась, и кто-то изо всей силы обхватил Бориса за шею.